В качестве первого примера прочитанных ею текстов якобы германских рун рассмотрим надпись 6.48, нанесенную на фрагмент каменного грузила из деревни Масковичи. На первый взгляд, на грузило нанесены германские руны; однако смущает название деревни. Белорусы пишут, как произносят, так что имя города Москва по-белорусски будет Масква, а название деревни выходцев из Москвы (украинцы называли жителей Московии “москалями” или “московитами”) будет Москвичи, или, по-белорусски, Масковичи. Поэтому сразу же возникает некоторое недоумение: зачем москвичам или московитам подписывать свои предметы германскими рунами, если древнее славянское письмо было руницей? Тем не менее, поскольку Елена Александровна Мельникова является эпиграфистом-скандинавистом, данный фрагмент грузила поступил к ней. При очень скудном скандинавском материале, попадающемся на раскопках в славянских странах, каждая надпись — находка, а в данном случае в деревне Масковичи оказалась целая серия надписей, так что первой задачей данного эпиграфиста была мотивировка того, каким образом у славян оказались скандинавские предметы. И мотивировка нашлась: «Среди находок руноподобных надписей, сделанных по преимуществу в Северной и Западной Руси, выделяется большой комплекс фрагментов костей животных и птиц (более 120) с надписями и другими граффити, обнаруженный при раскопках, ведшихся в 1976-1988 годах под руководством Л.В. Дучиц, городища у деревни Масковичи (Масковцы) Браславского района Витебской области, Беларусь... Эта территория, соседствовавшая с землями латышей и литовцев, находилась на северо-западных рубежах Полоцкого княжества. В XI-начале XII веков в Браславском поозерье был возведен ряд поселений: следы их сохранились в Браславе, Дрисвятах, Масковичах, Прудниках, Рапонках. Если первый два, вероятно, являлись городами, то остальные определяются белорусскими археологами как феодальные усадьбы (замки)» (МЕЛ, с. 214). Прерву пока цитирование, чтобы обратить внимание на подчеркивание эпиграфистом близости населенного пункта к землям латышей и литовцев. Для жителей Московии это никакой роли не играет, тем более для феодала, построившего в Полоцком княжестве замок и привезшего на белорусские земли своих крестьян, однако эпиграфист незаметно подводит читателя к мысли о полиэтничности населения. Эта мысль постепенно усиливается и чуть ниже приводится открыто: «Таким образом, поселение, существовавшее на месте масковичского городища, являлось военно-политическим, торговым и культурным центром в русско-латышско-литовском порубежье. Здесь проживало разноэтническое население, в том числе и скандинавы, которые могли быть славянизированными потомками варягов предшествующего времени, воинами-наемниками полоцких князей, позднее участниками походов крестоносцев» (там же). Мы видим, что название поселения во внимание не принимается, а еще не доказанное предположение о наличии скандинавов на Полоцкой земле перерастает в уверенность. Но почему? «При преобладании славянских предметов материальной культуры здесь найдено много восточноприбалтийских украшений. К украшениям относятся и немногочисленные предметы скандинавского происхождения: равноплечая фибула, подвеска-цепедержатель со спиралевидными кругами, непрорезная подвеска-уточка, подковообразная фибула с тордированной дугой и драконообразными концами» (там же). Не проще ли предположить, что модницы-москвички, ставшие полочанками, просто приобрели для украшения скандинавский импорт? Перенося ситуацию на современность, можно спросить: означает ли находка в Москве колготок фирмы Леванто указанием на проживание тут большого слоя итальянцев? Однако для объяснения граффити скандинавского типа Мельниковой требуется наличие живых скандинавов на территории московитов, и она превращает находки скандинавского импорта в прямое доказательство наличия “участников походов крестоносцев”. Замечательная логика! Однако когда предположение без достаточных оснований переходит в уверенность, можно предвидеть печальный финал подобных построений, то есть либо неверное прочтение надписи, либо вообще невозможность ее прочтения. С другой стороны, гораздо вероятнее, что московиты писали руницей, и тогда прочитать текст проблемы не составит. Данная цитата подтверждает высказанную выше мысль об ограниченности представлений традиционных эпиграфистов, ориентирующихся на чисто археологический подход: вместо комплексной оценки всех факторов культуры данного этноса берется во внимание только сиюминутный подъемный археологический материал (который со временем может пополняться и менять пропорции между найденными собственными и импортными товарами), и неумеренной переоценкой значения импорта, дох
Надпись из деревни Масковичи
Заметим, что в 1986 году в книге о древнескандинавских географических сочинениях (МЕГ) Е.А. Мельникова вводит в отечественный научный оборот ряд скандинавских географических памятников, а также дает краткий очерк о состоянии средневековой культуры Скандинавии. Книга весьма полезная, которую можно всячески приветствовать; никаких прогерманских симпатий там нет и в помине. Однако в более ранней книге о скандинавских рунических надписях (МЕС) часть текста отдана М.А. Тихановой; последняя обнаружила в поселке Лепесовка (Белогорского района Хмельницкой области УССР) в 1958 году обломки стенки разных сосудов и пряслице, все находки принадлежали черняховской культуре. В книге приводятся изображения этих древностей, на которых помещены различные знаки, которые интерпретируются как скандинавские руны, рис. 15 (МЕС, с. 265, рис. 72). С этим можно было бы согласиться, если бы данные рунические надписи были бы прочитаны, проинтерпретированы и увязаны с местной культурой, как это обычно и делалось в подобных случаях. Однако ни одного вразумительного чтения М.А. Тиханова не приводит, так что этап, как интерпретации, так и увязки отпадают. Вместо этого приводятся обсуждения отдельных знаков. Более подробно я обсуждал эти надписи в рецензии на книгу М.Б. Щукина, и теперь от повторения воздержусь. Конечно, каждый исследователь имеет право на ошибку, однако интересна сама тенденция, так сказать, презумпция. Если надпись имеет ветвящиеся знаки (а такой стиль был у очень многих видов письма — этрусского, венетского, ретского, фригийского, нескольких видов тюркского), то, по логике Е.А. Мельниковой или М.А. Тихановой — перед нами германские руны, доказательство принадлежности к которым можно признать на основе единственного знака. При этом внимание уделяется не анализу формы самого знака на данной надписи, и не вхождению его в осмысленные слова опять-таки в данной надписи, а существованию в других надписях, не имеющих отношение к данной, и найденных в других странах и географических районах. Иными словами Е.А. Мельникова как сотрудница Института российской истории была озабочена поисками германской письменности на территории русской культуры. В этом нет ничего противоестественного, поскольку сектор, в котором она работала, для этого и был создан; удивление вызывает горячее желание доказать готскую принадлежность надписей вопреки фактам, то есть вопреки нахождению данных древностей на территории, которая позже принадлежит славянам. На наш взгляд, был создан опасный прецедент, когда 1) надписи с ветвящимися знаками отдавали на исследование только рунологам, то есть любая неизвестная пока надпись априори считалась германской; 2) критерий осмысленного чтения и увязки с общим назначением памятника понижался до критерия наличия хотя бы каких-то знаков футарка, что иногда трансформировалось до указания на один-единственный знак, который мог иметь аналогичную форму и в других письменностях; 3) вместо доказательства того, что именно данная руна присутствует на анализируемом памятнике, выдавалась эпиграфическая справка по поводу того, что данная руна существовала на памятниках германского ареала; 4) на основании такой нехитрой процедуры и вся надпись считалась германской, а выбор конкретного германского племени в качестве ее автора (готы, вандалы и т.д.) зависел от фантазии исследователя. И такой способ исследования считался не просто научным, но подкреплялся статусом “Древнейшие источники по истории Восточной Европы”. Стоило, скажем, найти знак в какой-либо надписи, и она автоматически атрибутировалась как готская. А если другой исследователь с такой прямо-таки варварской атрибуцией не согласен, значит, он идет против науки, ибо серия основана В.Т. Пашуто в 1977 году, и сама принадлежность к ней выводит данную публикацию из-под огня научной критики. Правда, раздел М.А. Тихановой с парой страничек в книге Е.А. Мельниковой вряд ли бросался в глаза; к тому же он был посвящен не раннеславянской, а дискуссионной черняховской культуре, об этнической принадлежности которой твердого мнения еще не сложилось, и потому каждый исследователь был волен высказывать свои гипотезы. Так что вряд ли данный раздел мог вообще стать объектом критики. Ее и не последовало, что укрепило рунологов данного направления в собственной непогрешимости. И принятая однажды порочная методика вскоре принесла свои плоды. В 2001 году появляется второе, переработанное издание книги Мельниковой (МЕЛ). Если первое издание насчитывало 276 страниц, то второе — уже 496 и было отпечатано более крупным форматом. Сразу становилось понятным, что за прошедшие почти четверть века были найдены десятки новых надписей. Они-то и привлекли мой интерес, поскольку часть из них напоминала те, что я читал по-славянски.
Первые монографии Е. А. Мельниковой
Рецензия на работы Е.А. Мельниковой Конечно, археолог Б.М. Щукин все-таки не является наиболее признанным авторитетом в области историографии вообще и эпиграфики в частности. Но таким авторитетом, безусловно, является доктор исторических наук Елена Александровна Мельникова. О ее высоком научном статусе свидетельствует хотя бы то, что она является заместителем ответственного редактора серии «Древнейшие источники по истории Восточной Европы» (а ответственным редактором является академик РАН В.Л. Янин). В ее честь был выпущен сборник статей «Норна у источника судьбы», где на форзаце имелось посвящение: «Helenae Melnikovae, feminae doctissimae ac sapientissimae de historia Russiae mediaevalis…» (Елене Мельниковой, ученейшей и наиболее знающей женщине Русской средневековой истории…) (НУИ). В этом сборнике, в частности, говорится: «…Елена Александровна, медиевист широкого профиля, начинала свою карьеру как скандинавист, каковым, впрочем, и в душе, и на деле остается и поныне. Во-вторых, мы не оставили без внимания ее приверженность источниковедческому анализу и большие достижения на этом поприще. В-третьих, мы учли тот факт, что, возглавляя Центр «Восточная Европа в древности и средневековье» Института всеобщей истории РАН, являясь ответственным редактором ежегодника «Древнейшие государства Восточной Европы» и отдавая все силы подготовке Свода «Древнейшие источники по истории Восточной Европы», т.е. возложив на хрупкие женские плечи весь тот научный груз, который до нее нес наш общий учитель Владимир Терентьевич Пашуто, Елена Александровна играет судьбоносную роль в изучении древнейшей истории Руси» (НУИ, с. 5). Выражение «судьбоносную роль» выделено, видимо, коллегой по скандинавистике и ответственным редактором данного сборника Татьяной Николаевной Джаксон. Было бы крайне любопытно проследить эту судьбоносную роль русской норны в отечественной медиевистике. Тем более что в рецензии на работу М.Б. Щукина (2 примера) мы видели, что ее чтения, мягко говоря, далеки от правильных. Но, возможно, мы приняли к сведению те редкие исключения, которые вовсе не характеризуют деятельность этой судьбоносной дамы. Так что попробуем разобраться в ее дешифровках подробнее.
Дата публикации: Пятница, 19 Июня 2009
Дата написания: Суббота, 27 Января 2007
Чудинов В. А. – Оглавление
«Вне твоих фантазий существует строгая наука»
Послушать и посмотреть
авторов – 19 [ публикаций – 603 ]
разделов — 118
Институт древнеславянской и древнеевразийской цивилизации
«Вне твоих фантазий существует строгая наука»
«Вне твоих фантазий существует строгая наука»
Комментариев нет:
Отправить комментарий